16:01 

ДОНБАСС (сон)

Попал домой поздно, с устатка завалился спать. И приснился мне сон.

Будто Донбасс – это вышедший из-под контроля поезд, который лживые и трусливые циники-диспетчера загнали в глухой тупик. Позади насыпали тяжёлые камни и брёвна, чтобы отрезать путь назад, хотя назад никто и не стремился. А впереди - высокая насыпь с торчащими из неё шпалами, преодолеть которую поезду не под силу.

Что станет с поездом, если он будет стоять без движения долго?
У пассажиров кончаются захваченные из дома продукты. Ведь никто из них не предполагал, что поездка, на которую они решились, положившись на дружественные призывы и заверения в помощи, продлится так неимоверно долго. Да и захватить чего-то особенного и много они не могли – богатеев, которые могли бы себе позволить целые амбары и закрома, среди пассажиров с гулькин хрен. Те предусмотрительно сошли заранее, а некоторые спрыгивали уже с подножки движущегося состава. Забегая наперёд скажу, что, когда со стороны тупика с торчащими шпалами, сердобольные граждане стали пассажиров подкармливать, те, сошедшие и спрыгнувшие, горя не хлебнувшие, а просто пересидевшие, стали возвращаться назад, пытаясь занять свои брошенные купе. Их пассажиры того поезда прозвали «понауехавшие». Так вот, эти понауехавшие не только возвращались, но и требовали для себя надлежащего места, привилегий и уважения, которыми они пользовались, когда ещё состав только формировался на станции Донбасс. И многие из них, по врождённой пронырливости, таки добились своего. Как говорится, кто при немцах жил, тот и сейчас не бедствует.

А что же сам поезд? Он понемногу ржавеет. Механизмы от невостребованности приходят в негодность, пробуксовывают или подклинивают. Скрипеть и стучать до полного развала им осталось недолго. Обивку салона перестали латать и подкрашивать, как поступали до сих пор, чтобы хоть чем-то развеять мрачное настроение пассажиров. А зачем, ведь со временем люди привыкнут к жизни в каменном веке, в ободранных креслах, без поездов и самолётов, без почты и банков. Без поездок в отпуск, к родным и не очень. Отвыкнут они и от Крыма, который теперь оказался в недосягаемой дали, за лесами и горами.

А вокруг стоящего поезда уже выросли, непроходимые заросли из колючего чертополоха, где, в добавок ко всем удовольствиям, можно наткнуться на ядовитых змей и вездесущих гиен с шакалами. Остались лишь узенькие тропинки, которые протоптали пассажиры, бегая, кто по нужде, а кто и в соседнее село, чтобы там обменять на водку какую-нибудь деталь, открученную от паровоза ночью, пока машинист спит. И многие уже в поезд не вернулись: кем-то позавтракали падальщики, кто-то свалил сам из замершего в тупике состава, чтобы покинуть зону тотальной безысходности. Постепенно к тупику, куда стрелочники загнали поезд, подступало безмолвие, какое бывает на дне пропасти.

Сами пассажиры, вспомнили постулат, мол побеждает не всегда сильнейший, а вот хитрейший – всегда. Те, кто попроворней, наперегонки бросились дружить с официантами да поварами, которые командовали в вагоне-ресторане и теперь вкусно ели и сладко пили. Те же, кто продуманней и дальновидней, обратили свои стремления к начальнику поезда и заняли должности проводников, потеснив старых, более опытных и знающих, но не устоявших под напором новейших. И эти новые, возведённые в ранг проводники, пользуясь занятостью начальника поезда, а, может, просто нежеланием его знать истинное положение дел в дальних вагонах, стали доказывать ему, что, дескать, пассажиры всем довольны, «им солнца не надо, им лозунги светят, им хлеба не надо – парады давай» и не хватает им только праздников, и побольше, и попышнее. Ярмарок-фейерверков, чтобы за лесом было видно и всем там было завидно! Вот и палят теперь из пушек в небо через день, а народ в задних вагонах всё ждёт: когда же до нас праздник докатится? А праздник всё дальше и дальше, а припасы на исходе. Вот сухарей осталось на два дня, вода на исходе, а подвоза свежей в их общие и плацкартные вагоны не предвидится, всё перехватывают спальные и купейные вагоны, в которые переселились проводники, чтобы быть ближе к начальнику поезда. И, чтобы никто из посторонних не смел без их ведома к начальнику подкатиться с просьбой или жалобой.

Любая вещь, созданная человеком, жива до тех пор, пока человеком востребована, пока приносит пользу и выполняет свою роль. Будь то дом или дорога. Когда вещью перестают пользоваться, по ненужности или по забывчивости – она умирает. Медленно. Трещины и мхи покрывают её, ранее востребованную, но ныне заброшенную. Ветры и дожди постепенно меняют её облик. Потом нежить полностью поглощает некогда полезную вещь и она становится достоянием археологов. Так и железная дорога, на которой стоял обездвиженный поезд, стала приходить в запустение. Шпалы прогнили и покрылись лишайником, поржавели рельсы. Мосты, по которым раньше с грохотом проносились поезда, пришли в такое шаткое состояние, что надежда на них осталось только у закоренелых оптимистов. Зловонная вода окружавшего дорогу болота, подступила к самой насыпи. Стрелки, которые давно никто не переводил, покрылись толстым слоем рыжей грязи, а сами стрелочники давно удрали, спрятавшись от людских глаз, и делая вид, что они ни при чём. Иногда пассажиры о них вспоминали, но за заботами и хлопотами имена их стали стираться из памяти. Но все равно, их память сохранила столько гнусностей, бедствий, жестоких и циничных лиц, что стала походить на боязливый лучик, освещающий грязный музей бесстыдства, как говаривал один писатель.

Территории, которые пытался покинуть поезд, были населены странными существами, которые внешне были неотличимы от обычных людей, пассажиров поезда, но по сути своей являлись тупиковой веткой эволюции. Ошибкой природы, жертвой пьяной акушерки. Они были злобные и завистливые, тупые и упрямые. О некоторых народах слагают легенды. Про них в народе слагали анекдоты. В любой стране мира, куда бы они не просочились, везде пытались доказать, что они являются выдающейся и значимой нацией, хотя везде и во все времена были на побегушках у народов действительно великих и выступали максимум на третьих ролях. Везде кичились своей уникальностью, которую сами себе возомнили в пьяном бреду. Была у них мания – все плоскости, будь то забор или стена туалета, красить в цвета своего флага, которые подозрительно совпадали с цветами, символизирующими синдром Дауна. Они везде орали свои нацистские кричалки и, по любому поводу, а, чаще всего просто так, пели свой заунывный гимн, от которого у окружающих наступала сонливость или ноющая зубная боль. Именно от них и решили уехать люди на поезде, который на некотором удалении от страны победившего маразма, был направлен в тупик вражескими засланцами, прикинувшимися стрелочниками. Поэтому, далеко уехать не удалось. Приходилось как-то контактировать и жить в опасной близи.

Хотя пассажиры поезда ничего и никогда не делали плохого представителям жёлто-синей нации, последние их не любили. И с каждым днём всё больше. Одни потому, что сами не отважились заскочить в отправлявшийся состав, другие потому, что пассажиры поезда стали требовать от них возвращение старых долгов, оставшихся от совместного проживания. А может, всё дело в том, что ненависть олигофренов зашла в тупик, переполнив все пределы - клапана не выдержали и стали распылять излишки накопившейся злобы на окружающих? А, может поняли они, что с такими цветами флага далеко не уедешь? Или осерчали за то, что теперь их власть не распространялась на жителей мятежных вагонов и теперь во всех своих бедах они винили не себя, а пассажиров, ускользнувшего от них поезда? Этого нам неведомо, ибо неисповедимы помыслы убогих. Пакостям и подлостям от жёлто-синих не было конца! Доходило до смешного: ради того, чтобы хоть как-то испортить жизнь пассажирам, они сами шли на лишения и потери. Страна жила всё хуже, а понурый, затасканный гимн звучал всё громче. Ну что с больных взять?

Так и стоял поезд без движения. Вперёд, куда поезд и направлялся, не пускал тупик с земляным валом и торчащими из него шпалами, а сзади напирали орды вурдалаков, пытаясь вернуть поезд обратно в стойло и примерно наказать пассажиров за непокорность, дабы остальным было неповадно. Время шло, а изменений не было. Со временем безнадёга стала косить пассажиров пачками, вокруг стоящего мёртвым грузом поезда стали расти кладбища. Расти с пугающей скоростью. Некоторые пассажиры стали переползать земляную насыпь и уходить своим ходом. Кто-то, смирившись, направился, на поругание, к жёлто-синим. Многие пробрались туда, куда поезд не пускали. Там, говорили, свои. Свои-то свои, но и те относились к пассажирам поезда с пренебрежением, как к бедным родственникам. Многие, не солоно хлебавши, вернулись в свои вагоны.

И вот, в один прекрасный день, со стороны тупика загудела техника. Показались бульдозеры-экскаваторы и начали убирать насыпь перед поездом! Пассажиры выбегали полуодетые из своих душных вагонов и бежали с радостными криками навстречу машинам. Наконец-то уберут насыпь и пропустят нас подальше от гиблого места! Неужели кончилось время испытаний нашей стойкости и приверженности другим, не жёлто-синим, ценностям?! Неужто пришла долгожданная Победа?..

Тут я проснулся. Вечерело. Протёр запотевшее окно и выглянул наружу. Наш поезд стоял всё там же…

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

котоферма

главная